Вторая часть аукциона была посвящена распродаже рабов. Их водили кругом, заставляли показывать зубы, кашлять, бегать и поднимать тяжести, а в некоторых случаях и демонстрировать свою ловкость в обращении с мушкетом. Все эти рабы были полудомашними и продавались по высокой цене: одна женщина, известная как хорошая повариха, пошла за 200 долларов, а цена многих из мужчин достигала 80 долларов, но ни в одном случае она не была ниже 40.
И вот наступил горестный, полный событий день.
Это было 20 октября, когда я лежал на своей кровати пластом, апатичный и ослабленный повторявшимися приступами лихорадки. Мой ум, затуманенный обрывочными мыслями и грезами о доме и близких, витал далеко, когда в палатку вбежал мой слуга Мухаммед Малим с письмом в руке.
Я вырвал у него письмо, одновременно спрашивая, откуда оно. Единственным его ответом было: «Какой-то человек приносить его». Вскрыв пакет, я обнаружил письмо Джекоба Уэйнрайта 7.
Будучи полуслепым, я с трудом разобрал почерк. Затем, не сумев придать тексту какое-то определенное значение, отправился к Диллону. Его мозг был, в общем, в таком же состоянии — затуманенный лихорадкой, — что и мой. Мы перечитали письмо вместе, и у каждого была одна и та же смутная мысль: «Не мог ли умереть мой собственный отец?»
Только когда к нам привели носителя письма — Чуму, верного спутника Ливингстона, — мы вполне осознали смысл того, что прочитали. Писавший, естественно, предполагал, что руководителем спасательной экспедиции был сын доктора. Мы немедленно же отправили припасы для удовлетворения первоочередных нужд каравана и послали гонца на побережье, сообщая о кончине д-ра Ливингстона.