О неприятном нашем положении можно судить по нижеследующим выдержкам из писем, посланных Диллоном и мною домой в это время. Диллон, который обычно был наделен жизнерадостным духом, начинал свое письмо 23 августа так: «А теперь — мрачная повесть о несчастьях. В день 13 августа, (или около этой даты — никто из нас не знает точно!) Камерон почувствовал себя скверно. Я же никогда себя не чувствовал лучше, чем в тот день, и точно так же —(Мёрфи. Но вечером мы тоже почувствовали себя плохо. Я полон был решимости не заболеть: „Я буду обедать! Я не лягу в постель!" Мёрфи уже лежал в одеялах. Мне удалось как-то пообедать; но начался озноб, какого хватило бы, чтобы обрушить обычный дом, и пришлось лечь. Следующие четверо или пятеро суток мы питались водой или молоком. Ни души, чтобы за нами присмотреть; слуги не знали,, что делать. Когда нам нравилось, мы вставали и выходили наружу. Мы знали, что у нас кружится голова, что ноги едва держат нас. Обычно я навещал Камерона, а он приходил с жалобами ко мне. В один прекрасный день он сказал: „Эти ребята систематически меня заваливают— я не могу пошевелиться. Хуже всего, что одна ножка большого рояля всегда на моей голове, и люди целый день бренчат на нем. Это они меня завалили мебелью со всей гостиной!" У меня было впечатление, будто моя кровать стоит на куче ящиков с патронами; и я рассказал Мёрфи, что, к сожалению, не смог удрать пораньше, чтобы воззвать к нему, но у меня остановился-де король Уганды, и я должен быть любезен с ним, так как вскоре мы окажемся в его стране. Мёрфи прекрасно проспал свою лихорадку, но я ни разу не спал с начала и до конца приступа. Все мы пришли в себя в один день, примерно, я полагаю, на пятый день (лихорадки), и от всего сердца посмеялись над откровениями друг друга. Арабы каждый день присылали узнать, в каком мы состоянии, или навещали сами, принося сладкие лимоны, гранаты или печеные яблоки...
8 сентября. У нас была вторая порция этой сволочной (извини за выражение) лихорадки. Наутро третьего дня приступа (примерно седьмого дня для Камерона) я увидел, как Мёрфи встал и направился в открытый ко-
нец комнаты, шатаясь на ходу и намереваясь убрать кучу патронов, которые были высыпаны из коробов. Но он не мог идти прямо и, очевидно, видя, что „его курс ведет к опасности", пошатывался все медленнее и медленнее, делая очень короткие шаги, пока не наткнулся на кучу пустых гильз и на четвереньках не опустился со стоном на ее вершину. Зрелище, представшее передо мной, было настолько нелепо—крупный, сильный малый не в состоянии выйти из помещения без дверей и без четвертой стены!—что я расхохотался так громко, как только допускало мое распростертое положение. Это привело Мёрфи в сознание, он с трудом поднялся на ноги и обрел равновесие. Всю эту картину нужно было видеть, чтобы оценить, притом человеку в таком же состоянии беспомощности, как и жертва. Ты не можешь вообразить, как эта лихорадка укладывает человека пластом.