К счастью, проходивший мимо Иса увидел беднягу и сразу же явился ко мне, щрича, что четверо аскари убивают человека. Прибежав на выручку, я обнаружил несчастного висящим пятками вверх, а из носа, рта и ушей его текла кровь; не было никакого сомнения, что, не сними мы его, он скоро покончил бы счеты с жизнью.
Тут я приказал Бомбею забить в кандалы четверых негодяев, совершивших это преступление. Но он сразу же вернулся с поразительным известием, что аскари отказываются подчиниться приказу.
Поскольку я все еще возился с пагази, который стал понемногу приходить в себя, я сказал Бомбею, чтобы он разъяснил аскари, что, ежели они не подчиняются приказам, им больше не быть солдатами у англичан — с них сорвут их красные куртки, заставят положить оружие и уволят. Бомбей покинул меня, но, вместо того чтобы сделать хоть какую-то попытку заставить выполнить приказ, просто сказал: «Хозяин, нет хотеть тебя: сложить куртки и ружья и уходить!» Конечно же, все, за исключением наших слуг и тех немногих, кто был болен, сразу ушли, и четверо первоначальных нарушителей остались безнаказанными.
В этом затруднении я апеллировал к Шейху бен На-сибу и Абдаллаху бен Насибу, которые обещали свою поддержку и послали известить губернатора, чтобы получить от него разрешение действовать. Завершилось это тем, что четверо, которые начали беспорядок, были схвачены и на следующее утро доставлены в цепях, а прочие приниженно (покорились. По ходатайству братьев Ибн Насибов я восстановил в должности аскари, но наказал зачинщиков, продержав их в кандалах неделю. Бомбей действовал в высшей степени глупо: впрочем, в течение нашего пребывания в Уньяньембе он главным образом был пьян и бесполезен. Но теперь он обещал исправиться, и так как я надеялся, что он в самом деле намеревался вести себя хорошо, то и наказывать его не стал.
Мы предприняли несколько попыток выйти из Уньяньембе, но они были безуспешны из-за того, что пагази, которых я нанимал, постоянно дезертировали. Им, в соответствии с обычаем, всегда платят вперед при найме; и в конце концов это сводилось к тому, что человеку платили, несколько дней кормили его — а потом только его и видели.