Один из рабов Джумы порой развлекал нас, показывая необычные трюки. Особенно интересно представление, устраиваемое при помощи куска тяжелого дерева и двух палок по футу длиной каждая. Взявши в руки но палке, он заставлял деревяшку быстро вращаться и самым необычным образом кататься взад-вперед между палками по бечевке, привязанной к их концам. Затем специфическим, резким движением посылал деревяшку вверх — выше, чем можно зашвырнуть крикетный мяч,— и, поймав ее на бечевку, вновь заставлял кататься.
Несмотря на эти мои занятия, Рождество 1874 года и день Нового— 1875 —года прошли очень тоскливо, и я весьма обрадовался, когда в середине января услышал, что Касонго действительно возвращается, вняв моим многочисленным просьбам. А 21 января он и в самом деле прибыл, о чем возвестили громкий барабанный бой и крик.
После полудня я вместе с Джумой Мерикани отправился нанести ему визит и, войдя в огражденное пространство, предназначенное для его гарема, тщетно высматривал кого-нибудь, имеющего облик столь великого вождя, каким, как рассказывали, является Касонго. Но когда собравшаяся толпа расступилась, чтобы дать мне пройти, я увидел перед главной хижиной молодого мужчину, почти на голову выше любого стоявшего поблизости.
Это был знаменитый Касонго, а позади него стояли несколько женщин, державших его щиты, тогда как он в одной -руке держал копье. Принимались все предосторожности, дабы никакой незваный или нежелательный пришелец не имел возможности оказаться здесь незамеченным.
Вход в Мусумбу, или ограду, теперь тщательно охраняли часовые, а привратник, одетый в огромный передник из леопардовой шкуры, с большущей крючковатой палкой в руке, каждого пришедшего изучал пристальным, внимательным взором, прежде чем допустить его в присутствие короля.
Касонго провел нас к себе в хижину, сопровождаемый колдунами и несколькими своими женами. Тут мы ему поднесли небольшой презент и удалились, ибо это была лишь формальная встреча. Но Касонго повелел своим музыкантам в знак почета проводить меня домой.
Оркестр состоял из деревянных барабанов, маримб и шарообразных тыкв, на которых играли как на духовых инструментах, извлекая звук, напоминающий звук рожка. Конечно, внимание Касонго, выраженное в столь высоком знаке уважения, как марш к дому под напевы его собственного оркестра, было в высшей степени лестно.
Но адский шум почти непереносим. Я выслал музыкантам немного бус в надежде, что, подобно шарманщику в цивилизованном мире, они поймут намек и уйдут. Но бесхитростные туземцы восприняли этот акт как знак моего одобрения или же вообразили, что я их нанял на остаток дня, потому что продолжали до самого захода солнца играть перед верандой Джумы — единственным местом, где я мог проводить свои дни.